Сразу во многих публичных спорах последнего времени (довольно длинного уже «последнего времени») нормой стала апелляция к эмоциям в целях добиться политических решений.
Это может быть призыв к гордости за достижения («своей группы», которую эти достижения и конструируют), к обиде (на тех, кто «наших обижал или не ценит»), к эмпатии (к жертвам), — но везде чувства вытесняют рациональные доводы. Они еще выдвигаются где-то рядом, но уже как вспомогательные, а если их выдвигают противники предлагаемых политических решений, то можно ожидать по ним удара большой эмоциональной силы — скорее, чем рационального разбора.
Не случайно слово «травма» стало центральным в таких разных дискурсах о войне и геноциде, о расизме, о репрессиях, о харассменте и о чем только нет. Потому что травму нельзя «вылечить» разумом, она болит и вызывает эмоции.
Развитию эмоционального спора способствуют именно политики, эмоции становятся аргументом если не для депутатов, то для избирателей, и от них уже нельзя отмахнуться, принимая решения.
Вот этот сдвиг стоит, по-моему, и за появлением «исторической политики» (история — благодатный колодец эмоций), и за значительной частью современного левого движения (эмоции помогают расшатать гегемонный дискурс).
Мы уже расстались с эпохой разума, завещанной нам Просвещением, — но будет ли эпоха эмоции лучше?