Совсем недавно, буквально на днях, в одном из столичных залов был вечер поэзии — чтение стихов поэтов-шестидесятников. О скорой смерти Евгения Евтушенко еще никто, естественно, не догадывался.
Мероприятие оказалось достаточно странным. Молодые артисты (молодые, но профессиональные — как настоящими были и деньги за билеты) то и дело забывали слова и почти открыто подглядывали в электронные ридеры. Нечто, прямо скажем, новое для театра.
Из Евтушенко, были выбраны «Голубь в Сантьяго» — то место, где главный герой пытается догнать спортсменку, в которую он с первого взгляда влюбился, и сбрасывает костюм и ботинки, дабы бежать с ней вровень. А также безбожно сокращенная «Ярмарка в Симбирске» из «Братской ГЭС» — эпизод, где гимназист Володя Ульянов поднимает из грязи пьяную бабу (уж не знаю, было ли что-то подобное в реальности).
Любопытный выбор для совсем молодых служителей муз, уже не убежденных в том, что стихи надо учить.
Я не очень любил Евтушенко во дни моей юности. По возрасту я не застал молодого Евтушенко — властителя дум и стадионов. «Братскую ГЭС» мы проходили в школе, это тяжелое испытание для книги, его Пушкин-то не всегда выдерживает, а Евтушенко — скорее «нет», чем «да».
Взросление моего поколения в годы «застоя и перестройки» пришлось на такие поэмы Евтушенко, как «Голубь в Сантьяго», «Мама и нейтронная бомба», «Фуку», а также роман «Ягодные места». Произведения, созданные человеком богатым, успешным, разъезжающим по заграницам и очень занятым собою. Сами же произведения оказались весьма «неровными».
Было в моей жизни интересное совпадение: выход в свет «Ягодных мест» застал меня вот именно, что в ягодных местах — в Забайкалье, куда занесло проведать друга, служившего там в армии. В газетном киоске на станции Могоча громоздилась толстенная кипа этих желтых номеров «Роман-газеты», которые никто, кроме меня, не брал.
А в Москве этого было не достать: при засилье цензуры читающая публика кидалась на все, мало-мальски нестандартное. С советско-интеллигентским воспитанием мне не пришло в голову закупить всю пачку, довезти до столицы и там распродать или, может быть, раздарить, зарабатывая авторитет.
Проза показалась довольно-таки ужасной. Уже то, что положительного героя звали Сережа Лачугин, а ничтожного подлеца — Эдуард Ситечкин, который «вырос в высотном доме, но в подвальном этаже» (кстати, неплохой задел для сюжета, а автор из него слепил карикатуру). И этот Ситечкин убивает из ружья медвежонка, а медведица дерет его самого… Боже ты мой! Таких линий было несколько.
Возможно, в Москве я не стал бы этого читать. Но поскольку волею судеб роман попал мне в руки как раз там, на бескрайних сибирских просторах, где я никогда не был, и где оказался на считанные дни… И тогда же имел место поход за ягодами, с офицерами — и мы «простым голосованием», поднятием руки остановили товарный поезд на Транссибирке, и втаскивали в заднюю кабину тепловоза здоровенный мешок кедровых шишек и ведро брусники. На этом фоне какой-то возникал «читательский драйв» — все-таки, автор «отсюда».
Много лет спустя я вдруг подумал, что вся «доза жесткой сибирской романтики», так незадачливо растянутая на «Ягодные места», когда-то уложилась в два четверостишья того же Евтушенко, только молодого, из 1950-х:
Играла девка на гармошке.
Она пьяна была слегка,
И корка черная горбушки
Лоснилась вся от чеснока.
Играла девка на гармошке,
О жизни пела кочевой,
И топали ее галошки,
Прихваченные бечевой.
Этими стихами он покорил чопорного белоэмигрантского литератора Георгия Адамовича.
«Голубь в Сантьяго» — это жесткая динамичная драма о юности, любви и смерти. К сожалению, дыхание эпохи — канун пиночетовского переворота в Чили — там не особо ощущается. Те чилийцы, о которых идет речь, живут вполне себе неплохо, и непонятно, из-за чего все рушится. К тому же — ну, «не натянул» автор на убедительную причину для самоубийства главного героя.
Но больше всего меня как-то задело, что ли, одно место из поэмы «Фуку». Там лирический герой рассказывал, как его, такого ныне благополучного, столичная обслуга упорно отказывается уважать.
Сказала девочка в Зарядье:
«У вас, мущина,
Есть что-то бедное во взгляде…
Вот в чём причина!»
И я тогда расхохотался. Конец хороший!
Я бедным был. Я им остался.
Какая роскошь!
Думаю, многие из читателей тогда крякнули: «Однако!» Впрочем, Евтушенко вовсе ведь не отрицал, что материально он богат. А что до «бедного во взгляде» — так это чистая правда, достаточно посмотреть на любое его фото, любого возраста.
Много утекло воды, прежде чем пришло и мне время, проходя по книжному развалу на Бульварном кольце, где старая московская интеллигенция распродавала свои библиотеки, купить за гроши «Братскую ГЭС» и «Казанский университет». Те тонюсенькие книжечки, незатейливо, но весьма удачно оформленные пером 1960-х.
История потихоньку возвращает нас к раннему Евтушенко. Возвращает не так, как хотелось бы.
Помнишь, как глаза глядели
в окна отрешенно,
как по насыпи летели
тени от решеток…
Вот теперь начинаем вспоминать. «Корявая рифма», на самом деле, весьма удачная. Вечером, на фоне заката — такие огромные тени от вагонов.
И спасибочко, доносчик,
что властям, подлец, донес,
и спасибочко, извозчик,
что в тюрьму, отец, довез.
Ох, как это все актуализируется в последние годы, и в эти дни. «Казанский университет» — не столько про Володю Ульянова, сколько про бунт молодости против авторитарной власти.
Рассуждает пристав здраво:
«Тюрем — много, жизнь — одна.
Что бунтуете вы, право?
Перед вами же — стена».
Но улыбка озорная
У Володи: «Да, стена,
Только, знаете, гнилая.
Ткни — развалится она…»
Или — ну, просто на все времена и страны:
Ну, а вот, в президентском кресле,
человечек другой, и если,
предположим, он даже не сволочь,
что он сделать хорошего сможет?
Ведь, как трон фараона, без новшеств
кресло — в рабстве у собственных ножек.
Ну, а ножки — те, кто поддерживают
и, когда им надо, придерживают…
Президент сопит обессилено:
«Ну вас к черту! Все опостылело
Вот это «предположим, он ДАЖЕ не сволочь…» — редкостный реализм для бодрого начала шестидесятых.
А то более позднее, из «Фуку»:
Бардак в любой стране грозит обвалом
хотя бы тем, что в чреве бардака
порой и мягкотелым либералам
с приятцей снится сильная рука.
Потом, как будто мыслящую кильку,
за мягкотелость отблагодаря,
она берёт их, тёпленьких, за шкирку
и набивает ими лагеря.
Это про раннего Гитлера, без лишних проклятий. Тогда, при раннем Горбачеве, казалось, к нам сие никак не относится. Так, любопытно.
Евтушенко не был бы самим собой, если бы у него и политика не была сдобрена юмором и ненавязчивым эротизмом.
«Шваль посконная с жидами,
Прочь с пути, сигайте в ров!»
Едет пьяный шеф жандармов
С Азой — дочерью шатров.
И полковнику Гангардту
на служебную кокарду,
раззвенясь во все сережки,
нацепляет Азочка
еще теплую от ножки
розочку-подвязочку.
Так что «полковникам» ничто человеческое не чуждо. А вот, про казанские морозы:
С бабой, брат, не побалуешь —
побалуйка, словно лед.
Крест попу не поцелуешь —
целовалки оторвет.
Удачлив был автор в любви, но и с читателем поделился чуток.
Державно-патриотический лагерь встретил смерть Евтушенко неласково. Тут же вспомнили и то, что его первая фамилия — Гангнус, и призвали похоронить в Америке, куда уехал, «да еще хлоркой присыпать». И слово «космополит» оказалось вполне себе живо — какие, однако, годы воскресли по случаю его кончины!
Однако нельзя не признать, что при всем эгоцентризме, которого у Евтушенко, действительно, было немало, он никогда не терял способности относиться к себе с юмором.
Когда мое чучело жгли
милосердные братья-писатели,
слава Богу еще, не пыряя в живот
перочинным ножом,
на меня они зря
полбутылки бензина истратили,
потому что давно
сам собой я сожжен.
Ну, не без позы, конечно, но… «Чучело» Евтушенко литераторы-державники и повченники жгли еще в революцию 1991-92 годов. А лучше даже привести другой эпизод, из книги воспоминаний Евтушенко, «Шестидесантник». О том, как в начале шестидесятых в парижском такси он поругался с тогдашней женой Галиной.
«Шофер такси с благородной сединой, выбивавшейся из-под форменной фуражки, кашлянул и сдержанно, но твердо сказал: «Господа, я хочу вас предупредить, что я — русский. Извините меня, молодой человек, но даже если у вас были интимные отношения с матушкой этой очаровательной молодой женщины, то право, вас не украшает то, что вы ее об этом оповещаете, да еще в такой грубой форме…» Нечего и говорить, что я остолбенел».
Если человек откровенно и элегантно так рассказывает о себе — какая ему «критика» страшна?
И еще. Такой удачливый, рано взобравшийся на Олимп и столь успешный у прекрасного пола, Евтушенко, тем не менее, может утешить и подбодрить тех, кому повезло куда меньше. Разумеется, кроме тех несчастных, кто не в силах отрешиться от зависти к нему.
Сегодня достаточно многие из нас, сторонников, так сказать, европейского пути России (эти слова тоже нуждаются в разумной доле иронии), глотая кровавую юшку из разбитой морды, у разбитого корыта, могут повторить:
Я бедным был. Я им остался.
Какая роскошь!
Единственная роскошь бедных
есть роскошь ада,
где нету лживых морд победных,
и врать не надо.
А то еще, из более раннего, как своего рода «гимн неудачников»:
…Швырнет курильщик со скамейки
в канаву смятый коробок,
и мне углами губ с наклейки
печально улыбнется Блок.
Кокетство? Так-то оно так, но все же
Обреченные мучительно осмыслять произошедшее, и вновь и вновь искать выход, прощаются с тобой и приветствуют тебя, Евгений Александрович. Мы придем к тебе в Переделкино.
Леонид Смирнов